Неточные совпадения
Что означало это битье себя по
груди по этому месту и на что он тем хотел указать — это была пока еще тайна, которую не знал никто в мире, которую он не открыл тогда даже Алеше, но в тайне этой заключался для него более чем позор, заключались гибель и самоубийство, он так уж решил, если не достанет тех трех тысяч, чтоб уплатить Катерине Ивановне и тем снять с своей
груди, «с того места
груди» позор, который он носил на ней и который так
давил его совесть.
В два года она лишилась трех старших сыновей. Один умер блестяще, окруженный признанием врагов, середь успехов, славы, хотя и не за свое дело сложил голову. Это был молодой генерал, убитый черкесами под Дарго. Лавры не лечат сердца матери… Другим даже не удалось хорошо погибнуть; тяжелая русская жизнь
давила их,
давила — пока продавила
грудь.
Как будто, поднимаясь все выше и выше, что-то вдруг стало
давить меня в
груди и захватывать дыхание; но это продолжалось только одну секунду: на глазах показались слезы, и мне стало легче.
Скучно; скучно как-то особенно, почти невыносимо;
грудь наливается жидким, теплым свинцом, он
давит изнутри, распирает
грудь, ребра; мне кажется, что я вздуваюсь, как пузырь, и мне тесно в маленькой комнатке, под гробообразным потолком.
Прошло несколько секунд молчания; князь как будто силился и не мог выговорить, точно ужасная тяжесть
давила ему
грудь.
Пантелей ушел на смену и потом опять вернулся, а Егорушка все еще не спал и дрожал всем телом. Что-то
давило ему голову и
грудь, угнетало его, и он не знал, что это: шепот ли стариков или тяжелый запах овчины? От съеденных арбуза и дыни во рту был неприятный, металлический вкус. К тому же еще кусались блохи.
Думаешь-думаешь, да и заплачешь тихонько с тоски,
давя в
груди слезы, и нейдут на ум вокабулы.
Унтер-офицер 7-й фузелерной роты объяснил, что застал обоих обвиняемых в таком положении: шоссейный унтер-офицер, повалив женщину на землю,
давил ей коленом
грудь и хотел влить ей яд в рот; но она, ударив рукою по склянке, вышибла ее из рук, после чего свидетель нашел пузырек этот в траве.
Эти мысли казались ей чужими, точно их кто-то извне насильно втыкал в нее. Они ее жгли, ожоги их больно кололи мозг, хлестали по сердцу, как огненные нити. И, возбуждая боль, обижали женщину, отгоняя ее прочь от самой себя, от Павла и всего, что уже срослось с ее сердцем. Она чувствовала, что ее настойчиво сжимает враждебная сила,
давит ей на плечи и
грудь, унижает ее, погружая в мертвый страх; на висках у нее сильно забились жилы, и корням волос стало тепло.
Она представляла себе тело сына, избитое, изорванное, в крови и страх холодной глыбой ложился на
грудь,
давил ее. Глазам было больно.
Она говорила, а гордое чувство все росло в
груди у нее и, создавая образ героя, требовало слов себе, стискивало горло. Ей необходимо было уравновесить чем-либо ярким и разумным то мрачное, что она видела в этот день и что
давило ей голову бессмысленным ужасом, бесстыдной жестокостью. Бессознательно подчиняясь этому требованию здоровой души, она собирала все, что видела светлого и чистого, в один огонь, ослеплявший ее своим чистым горением…
Все это — цвета, блески, звуки и запахи —
давило на глаза, вторгалось вместе с дыханием в
грудь и наполняло опустошенное сердце неподвижной, пестрой мутью унылой боязни.
Свежее воспоминание о сцене, разыгравшейся вечером в «кружке», воспоминание об этих взглядах и улыбках, об этом безмолвном, но уничтожающем презрении
давило ему
грудь, истерическими спазмами душило горло и словно железными тисками стягивало голову.
Одета она была до наивности пестро и плохо: красная сетка покрывала ее волосы, платье из полинялого голубого атласа
давило ей
грудь, толстые шведские перчатки восходили до острых локтей; да и где ж было ей, дочери какого-нибудь бергамского пастуха, знать, как одеваются парижские камелии!
Уже ни ласковым, ни милым, ни даже сном не казалось ей все окружающее: оно как кошмар
давило ей
грудь неподвижным, мертвенным бременем; оно как будто и упрекало ее, и негодовало, и знать про нее не хотело…
Мысли являлись откуда-то со стороны и снизу, кружились, точно мухи, исчезали, не трогая того, что скипелось в
груди мёртвою тяжестью и больно
давило на сердце, выжимая тугие слёзы.
— Вот именно чувствительность! Все меня, знаешь,
давит, и в
груди как кол, и я ночью сажусь и долговременно не знаю о чем сокрушаюсь и плачу.
Ночью я не могла спать. Что-то большое и тяжелое
давило мне
грудь. Мне казалось, что какая-то громадная птица с лицом новой мамы летает по комнате, стараясь меня задеть своими крыльями.
Лицо у неё было плутоватое, ласковое, глаза блестели задорно… Лунёв, протянув руку, взял её за плечо… В нём вспыхнула ненависть к ней, зверское желание обнять её,
давить на своей
груди и слушать треск её тонких костей.
Илья держал письмо в руке и чувствовал себя виноватым пред Олимпиадой, грусть и жалость сжимали ему
грудь и
давили горло.
Он задыхался: восторг, но восторг безотрадный и безнадежный,
давил и рвал его
грудь.
Бывало, забыв лекции и тетради, сидит он в невеселой гостиной осининского дома, сидит и украдкой смотрит на Ирину: сердце в нем медленно и горестно тает и
давит ему
грудь; а она как будто сердится, как будто скучает, встанет, пройдется по комнате, холодно посмотрит на него, как на стол или на стул, пожмет плечом и скрестит руки; или в течение целого вечера, даже разговаривая с Литвиновым, нарочно ни разу не взглянет на него, как бы отказывая ему и в этой милостыне; или, наконец, возьмет книжку и уставится в нее, не читая, хмурится и кусает губы, а не то вдруг громко спросит у отца или у брата: как по-немецки"терпение"?
Наконец, он блуждающей и нетвердой рукой нащупал на
груди свою ладонку и начал рвать ее с себя, точно и та была ему в тягость, беспокоила,
давила его.
Давно-давно уже не было спокойного сна и светлых снов. Тяжелые кошмары приходили по ночам и
давили Кате
грудь, и душной подушкой наваливались на лицо.
— Ах, Наташа! Наташа! Бедовая головушка! И зачем только я послушалась тебя! — шепчет беззвучно девочка, и тяжелая тоска камнем
давит ей
грудь.
— О, господи! — испуганным шепотом произнес он, чувствуя, что страх
давит ему горло и не дает дышать. — Наташа! Как же? Ведь ему —
грудь надо? Что ты это!
Чувство одиночества и тоска
давили ему
грудь.
Земля горела под ним; огненные пятна запрыгали в его глазах. Когда дождь хлестал по лицу, ему казалось, что сатана бросал в него пригорщины крови. Шатаясь, побрел он, сам не зная куда. Образ на
груди давил его; он его сорвал и бросил в кусты.
— Нет, никакими страданиями, никакими молитвами не искуплю своего преступления! Как тяжелый камень, лежит оно на сердце моем,
давит мне
грудь, не дает на миг вздохнуть свободно.
Ноющая тоска, тяжкое предчувствие, овладевшее им в то время еще, как он выходил из избы,
давили ему
грудь и стесняли дыхание: точно камень привешивался к сердцу и задерживал его движение.
— Мне и так хорошо… оставьте… я больше не могу дышать…
грудь давит… мысли путаются… я холодею… вот она… последняя минута.
Он попытался удержать себя, закрыл рукою рот, но смех
давил ему
грудь и шею, и рука не могла закрыть рта.
Афонька приподнялся, заговорил вздор, почесал в голове и захрапел громче прежнего; а покойник, как будто бы рассердись за мою попытку, заскрипел зубами и, продолжая одной рукой
давить мне
грудь, схватил другою за горло, стиснул: вся кровь бросилась мне в голову, в глазах потемнело — и я обеспамятел.
Он был рад предложению; он не мог бы теперь идти к себе один, по улицам, в темноте. Ему было тесно, тягостно жало кости, точно не по улице он шёл, а полз под землёй и она
давила ему спину,
грудь, бока, обещая впереди неизбежную, глубокую яму, куда он должен скоро сорваться и бесконечно лететь в бездонную, немую глубину…
Ему не спалось; стены горницы, казалось,
давили его, в
груди не хватало воздуха, и он, одевшись, вышел из дому, машинально дошел до беседки и так же машинально опустился на скамью.
Не может быть! Не может быть! Она жива. Она только ранена. Помогите! Помогите! Я кричу, но звука не слышно. Только какое-то клокотание в
груди душит и
давит меня, и розовая пена клубится на моих губах. Он убил и меня.
Гаврило. Куда она? Что с ней? Бедная она, бедная. Вот и с отцом, с матерью живет, а сирота сиротой! Все сама об своей головушке думает. Никто в ее сиротское, девичье горе не войдет. Уж ее ль не любить-то. Ох, как мне грудь-то больно, слезы-то мне горло
давят. (Плачет).
Андрей. Да-с, об чем плакать? Это точно-с: плакать уж нечего, поздно!.. Только вот что-с, вы уезжайте скорей, скорей, говорю вам!.. И ради бога, ради самого бога, чтобы ничего промеж вами на глазах моих!.. Потому я еще люблю вас, с собою не совладаю и могу быть страшен. Я убью вас, его — ко мне уж давно к горлу подступает и
грудь давит! Я дом зажгу и сам в огонь брошусь!.. Ради бога, пожалейте вы меня и себя… Собирайтесь — и бог с вами! Прощайте!
Каждый раз, как голос Никиты Федорыча раздавался громче, бледное личико ребенка судорожно двигалось; на нем то и дело пробегали следы сильного внутреннего волнения; наконец все тело ее разом вздрогнуло; она отскочила назад, из глаз ее брызнули в три ручья слезы; ухватившись ручонками за
грудь, чтобы перевести дыхание, которое
давило ей горло, она еще раз окинула сени с видом отчаяния, опустила руки и со всех ног кинулась на двор.
Он сидит, охваченный глухой и тяжёлой злобой, которая
давит ему
грудь, затрудняя дыхание, ноздри его хищно вздрагивают, а губы искривляются, обнажая два ряда крепких и крупных жёлтых зубов. В нём растёт что-то бесформенное и тёмное, красные, мутные пятна плавают пред его глазами, тоска и жажда водки сосёт его внутренности. Он знает, что, когда он выпьет, ему будет легче, но пока ещё светло, и ему стыдно идти в кабак в таком оборванном и истерзанном виде по улице, где все знают его, Григория Орлова.
Марья Дми<тревна>. Послушай! Что
давит мне
грудь?
А она ещё просит, на колена села ему, он схватил её за
грудь и
давит; кричит она — господи! — а он её за горло да на стол и опрокинул; тут я испугалась да к хозяину, а он говорит — ну их ко псам!
— C'est èa! [Вот именно! (фр.).] — подтвердила мать и громко перевела дух — корсет
давил ей
грудь и щеки стали иссиня-красные.
Небо еще ясно и чисто. Солнышко приветливо освещает землю, и лишь на горизонте появилась красно-бурая полоска, на которую поверхностный наблюдатель природы и не обратил бы внимания, если бы окружающий его воздух не
давил бы ему на
грудь, если бы не становилось тяжело дышать.
— Ваша правда, — отвечал атаман разбойников, — я заслужил свою участь, но как тяжел мой жребий тем, что я должен пожать плод всех моих дурных дел в будущих существованиях. Научите меня, святой отец, что я могу сделать, чтобы облегчить мою жизнь от грехов, которые
давят меня, как скала, наваленная мне на
грудь. И Пантака сказал...
Словно две зари души красной девицы, — промолвила, смеясь, Катерина, — одна, что первым стыдом лицо разрумянит, как впервинки скажется в
груди одинокое девичье сердце, а другая, как забудет первый стыд красная девица, горит словно полымем,
давит девичью
грудь и гонит в лицо румяную кровь…
Но я стенал про себя, и стоны
давил в
груди даже от Лукерьи.
Время ползло медленно, точно тяжёлый воз в гору, иногда оно как будто совсем останавливалось, и Николай чувствовал тяжесть в
груди, она
давила все мысли, внушая желание уйти куда-нибудь, спрятаться.
Ноги сводит,
грудь давит, живот втягивает, главное, в сердце такая боль, что хуже и быть не может.
Гусев возвращается в лазарет и ложится на койку. По-прежнему томит его неопределенное желание, и он никак не может понять, что ему нужно. В
груди давит, в голове стучит, во рту так сухо, что трудно пошевельнуть языком. Он дремлет и бредит, и, замученный кошмарами, кашлем и духотой, к утру крепко засыпает. Снится ему, что в казарме только что вынули хлеб из печи, а он залез в печь и парится в ней березовым веником. Спит он два дня, а на третий в полдень приходят сверху два матроса и выносят его из лазарета.